О Главном – в личном ракурсе (Детство).
בס''ד
Вместо введения.
Что для меня главное в жизни? Не знаю, как у вас – а у меня главным в жизни всегда – сколько я себя помню – было понимание Смысла – Цели – и его (её) реализация.
До трёх лет я мало что помню – но всё же кое-что помню. Помню я свои ясли – точнее, я помню высокие и тяжёлые входные Двери, покрытые светлым лаком – они олицетворяли для меня чужую Власть. Входя под сени этой власти, я чувствовал себя заброшенным в чужой мир. У меня не осталось никаких воспоминаний об обитателях этого мира – единственное, что я помню внутри – это тяжёлый стол заведующей (потом я узнал, что это были очень хорошие по тем нормам ясли, а заведующая – Любовь Марковна – была подругой моих бабушек и любила меня) и на нём – папье-маше. Вот это самое яркое воспоминание моего детства за пределами нашего дома…
А дом наш я помню хорошо – но трудно чётко разделить по времени воспоминания ясельного и садикового возраста – ибо мы переехали оттуда в новую квартиру, когда мне было уже 5 лет. Впрочем, я помню свою кроватку с натянутой сеткой – это точно ясельный период. Однажды я полез по этой сетке – и вывалился наружу (родители были дома – в комнате, так как комната у нас была одна – в двух других жила семья соседей с двумя дочками – чуть старше меня). У меня оказалась сломана рука – и мне наложили гипс – и соседские девочки боялись моей страшной руки (вообще-то мы дружили – и любили устраивать кучу-малу на троих в их комнатах, когда родителей не было дома – по моим ощущениям с того времени – это было начало моей сексуальной жизни). А в остальное время – когда я не был в яслях (с одного года) или в кроватке – или с девочками – я играл под столом (один). В нашей хорошей комнате (она мне нравилась) был шкаф с книгами – и шифоньер – и этажерка - и родительская тахта – и приёмник Рига – но главное – круглый (раздвигающийся для гостей) стол (он занимал центр комнаты – всё остальное стояло вдоль стен – и места вокруг стола было мало – только для прохода). Поэтому я привык играть именно под этим столом.
*Когда уже в 5 своих лет я переехал с родителями и младшей новорожденной сестрой в новый район – папе дали трёхкомнатную квартиру нового типа (он же был автором проекта квартир со встроенным в стены отоплением) – и родители поставили в центре гостиной наш круглый стол – я залез вновь под него – чтобы играть…
А ещё я хорошо помню с детства – с того же периода нашей Первой квартиры – центр Магнитогорска. Жили мы на проспекте Сталина. Проспект этот был очень широким – освещённым – с множеством витрин. Почти рядом с нашим домом находился центральный гастроном – весь в больших витринах и зеркалах. Я любил с родителями ходить туда – даже просто, чтобы смотреть на красоту Порядка этого проспекта – и этого гастронома. А перпендикулярно проспекту Сталина шёл другой проспект – Металлургов (ведь Магнитогорск был мировой столицей металлургии – я это знал с детства). Он был не менее широкий – в центре тянулся сквер – внутри были фонтаны – множество зелени – цветов – вкусно пахло – стояли скамейки – были асфальтированные дорожки). По той стороне, на которую мы сворачивали с нашего проспекта Сталина, жили наши бабушки.
*Бабушки… Аня (Хана) и Маня (Мирьям) – мамины тёти, старшие сёстры маминого папы – вывезшие маму по литеру её мамы в последнем поезде из Евпатории летом 41 года. Они прожили всю жизнь вместе – вначале занимаясь семьёй своих родителей (так как их папа – мой прадед – Моше Иоффе – умер во время испанки среди первых – уже в 1918) – потом моей мамой (которая стала с 14 лет уже круглой сиротой) – потом мною и моей сестрой. Они были образованные и довольно интересные женщины – но вот ответственность за близких и друг перед другом привела их к безбрачию…
Бабушки всю жизнь прожили в коммуналках – по собственному желанию (как они говорили = нам много не надо – и мы хотим жить с людьми). В Магнитогорске они жили - как и мы – занимая одну комнату в трёхкомнатной квартире – в двух других комнатах жила рабочая семья с двумя детьми – мальчиком и девочкой (девочка была примерно моего возраста).
*Я не случайно написал – рабочая семья – так их определяли бабушки. Сами бабушки были интеллигентки – с классической гимназией и последующим образованием. Старшая – Аня-Ханна – окончила с отличием в 1918 году Одесский университет – собиралась стать учёным-химиком – но стала главой семьи (хотя и работала до 1963 года). У них было ещё одно нередко использовавшееся определение – нацмены (что означало – принадлежавший к национальному меньшинству…) – под нацменами они понимали людей всех национальностей кроме русских … и евреев. Когда я подрос – и обратил их внимание на то, что евреи прежде прочих должны были бы определяться в качестве нацменов – они мне сказали = Что ты, Илюша – ну как евреи могут быть нацменами…
Рядом с бабушками находился магазин-гастроном с отделом Соки-вОды. В красивой витрине сидел огромный Мишка, который постоянно пил томатный сок – и мне очень нравилось на него смотреть. А иногда мы заходили внутрь – и я пил какой-либо из соков – или ел из металлического блюдца на ножке порцию мороженного. Это было прекрасно – я всегда старался растянуть удовольствие.
А в конце проспекта Металлургов (на самом деле нумерация шла в обратном порядке – по возрастанию к проспекту Сталина) находилась набережная реки Урал, которая в этом месте достигала ширины в пару километров. Центральный дом, выходивший на эту набережную, был построен в классическом сталинском стиле – как высотка с лифтом. Там была и широкая парадная лестница – и лифт, обитый бархатом – с двойными лакированными створками дверей и строгим лифтёром. В этом доме жил мой дядя Изя (Исраэль) со своей семьёй. И – хотя они жили на втором этаже – я всегда поднимался на этом лифте…
*Мы с папой любили ходить – обычно именно вдвоём – на эту набережную ночью – и наблюдать феерическое зрелище сливающейся в отвал огненной лавы из печей комбината, который находился по другую сторону реки. Вообще весь город был разделён на две части. Правобережный Магнитогорск не имел никаких крупных (и весьма вредных) производств – там были жилые кварталы (в строгом порядке – под номерами, следовавшими один за другим) и соцкультбыт (тоже – строго организованный!). И это была – Европа.
А вот левобережный Магнитогорск представлял из себя прежде всего комбинат (на котором тогда работало 200 тысяч человек – он занимал площадь в 50 квадратных километров – и по нему ездили на заводских трамваях) – ещё немало промышленных предприятий (в том числе один из самых крупных и лучших в СССР трест Магнитострой) – а также жилые кварталы и соцкультбыт – но там не было правобережного Порядка!.. И это была Азия.
То есть для перехода из Европы в Азию нам было достаточно перейти (или переехать на трамвае – как и делали почти все) мост длиной в 2 км.
Я хорошо помню и бабушкину квартиру – и квартиру дяди Изи… А вот ни один из своих детских садов (а я посещал два или три детсада) я не помню – совсем (хотя почти всё время до школы я был в них – с 3 лет, когда закончился ясельный период). Знаю лишь, что и в детсадах – как и в яслях – я себя ощущал - как в чужом месте. Потому всегда старался быть отделённым от всех детей – либо играл сам – либо сидел около воспитателя. Меня заставляли периодически участвовать в каких-то мероприятиях – концертах – и вынужденно я в них участвовал. Единственное моё воспоминание о последнем садике связано с девочкой – ибо это была моя первая влюблённость. Я даже осмелился её поцеловать – но маме сказал, что всё дело в понравившейся мне шубке… (и это при том, что врать я не мог! – но шубка её мне тоже понравилась…)
Однажды – когда я с родителями был в гостях у бабушек – и мы вышли пройтись вокруг их квартала (а в этом квартале – недалеко от дома бабушек – была школа) – я увидел лежащего внутри школьного двора – на травке около школьного забора (он был сварен из арматуры – так что всё было хорошо видно) Щенка. И с криком = Собака-лебёночек! – я кинулся к решётке. А в ответ на меня кинулась Мать этого щенка (которая тоже была За забором). Но я получил шок – и стал заикаться… И это врезалось мне в память. Я долго отходил от того шока – но позже – ещё в садике – заикание прошло – да и речь стала правильной и довольно богатой.
Самым большим событием, повлиявшим на всю мою последующую жизнь, стала больница.
Когда моей маме пришло время рожать первенца (меня) – ей консилиум врачей запретил это делать из-за порока сердца. Порок сердца она получила в 37-38 году – когда арестовали её любимого папу (она была папина дочка) – судили показательным судом – и больше она его никогда не видела (и вся её жизнь – и всех близких из семьи Иоффе – изменилась). Этот порок грозил ей смертью при родах. Но моя мама отказалась от аборта – и решила рожать (ходила она со мной настолько легко, что ещё за день до родов принимала сдачу какого-то объекта в тресте Магнитострой – она отвечала за качество в тресте). И в результате – в награду – у неё исчез застарелый порок (и больше никогда не вернулся!). Но он вернулся ко мне – перед моим трёхлетием…
И вот мама решила положить меня не в центральную больницу (тем более, что мы жили в самом центре города), а в периферийную, где главврачом была её приятельница.
А тому предшествовала история с Челябинском-65.
В СССР было немало номерных городов. Это всегда были какие-то закрытые в той или иной степени зоны, где производилось – разрабатывалось или охранялось что-то секретное. Таким был и Челябинск-65, военный городок, в котором находилось Всесоюзное хранилище ядерных отходов.
*Для справки. Многие думают, что отработавшее ядерное топливо практически безопасно – но всё ровно наоборот. Оно опаснее исходного ядерного топлива. Потому требовалось особое хранилище. И вот в этом хранилище произошёл Взрыв. Как выяснилось через десятки лет – радиационная мощность того взрыва была примерно в 4 раза больше будущего взрыва на Чернобыльской АЭС.
Представления науки того времени об опасностях ядерных взрывов серьёзно отличалось от сегодняшних. Первые из них – в Нагасаке и Хиросиме – произошли ровно за 10 лет до моего рождения (и тоже – никто не представлял медицинские последствия тех взрывов – как никто не представлял последствия массовой вакцинации – особенно экспериментальной…). Как говорила позже мне моя мама, бывшая в то время начальником штаба противоатомной защиты Магнитогорска (на общественных началах – в штабе Гражданской обороны) – по теории не должно было быть никаких последствий для больницы, в которую свезли часть пострадавших от того взрыва. А вот по сегодняшним представлениям эта больница превратилась на время в атомный реактор…
И вот в этот атомный реактор – из лучших соображений (без тени сомнений! – и по Высшей воле – тоже без малейших сомнений!) – поместили меня с поражением сердца. И я стал там умирать…
То, что я помню из того периода – это вновь особый больничный порядок – и уколы, которые делали мне в Лоб. А ещё – именно с этого времени изменился мой внутренний покой – он просто исчез. Ибо меня стали мучить два взаимосвязанных вопроса (и я их помню с тех пор!) = В чём смысл Этого мира (или же – многих миров – это вопрос Оттуда) и в чём смысл Моего нахождения в Этом (этих) мире?..
P.S. Вот я успокоился по мере написания этой заметки – видимо она станет первой частью длинной цепочки таковых. Я не буду придерживаться стандартной структуры своих заметок – но более-менее буду придерживаться их объёма. Надеюсь, что кто-то увидит нечто новое не только обо мне – но о времени – о местах – а может быть и о себе. Рассказ только начался…